Была пора ложиться спать. Новеньких всегда приводили к этому времени. Анссет не спрашивал ни о чем. Увидав, что другие дети раздеваются, он тоже сбросил с себя одежду. Видя, как дети берут из-под подушек ночные рубашки, он нашел такую же и под своей подушкой и надел на себя, хотя чувствовал в ней непривычно. Ррук попытался было помочь мальчику, но тот даже отпрянул. Ррук поначалу вроде бы даже рассердился, но тут же пропел Анссету свою любовь:

Никогда не буду пугать тебя, Я всегда помогу тебе. Если ты голоден, Я поделюсь с тобой едой. Если у тебя неприятности — Знай, что я твой друг. Я люблю тебя сейчас, И конца у этой любви нет и не будет!

Сами по себе слова и содержание песни уходили внимания Анссета, но только не тон голоса. Прикосновение же Ррука к плечу Анссета было еще яснее, и мальчик прижался к новообретенному товарищу, хотя все еще не сказал ни слова; и даже не плакал.

— Туалет? — спросил Ррук.

Анссет кивнул, и Ррук провел его в большое помещение рядом с Общим Залом, где в желобках бежала вода. И лишь здесь выяснилось, что Ррук — девочка.

— Не гляди на меня, — сказала она. — Без позволения никто не глядит.

И вновь Анссет не понял содержания слов, но ему был понятен тон голоса. Он понимал его совершенно инстинктивно, как было и всегда; и это было изумительным даром для него — понимать эмоциональное состояние другого человека даже лучше, чем тот сам его осознавал.

— Ты что, собираешься вообще не разговаривать, разве что когда у тебя совсем поедет крыша? — спросила Ррук у мальчика, когда они уже легли в сдвоенную кровать (сотня остальных детей уже лежала).

И вот только теперь Анссет утратил самообладание. Он отрицательно потряс головой, затем отвернулся, спрятавшись с головой под одеяло, и плакал, пока не заснул. Он не видел других детей, глядевших на него неодобрительно. Не знал он и о том, что Ррук прогудела мелодию, означавшую: «Пускай, оставьте его самого, пускай живет так».