— А ты не преувеличиваешь? — хмыкнула Эссте.

— Я был поражен. Но вместе с тем и восхищен. Потому что знаю: в наших руках истинное сокровище. Ребенок, который может стать Певчей Птицей…

— Спокойнее, спокойнее, — остудил его пыл свист губ Эссте.

— Я понимаю, что решать не мне, но ты не слыхала его ответа. А ведь это его первый день, первый урок… Только все это ничто по сравнению с тем, что произошло потом. Эссте, он пропел мне любовь. А ведь он услышал ее от Ррук только вчера. Но он пропел ее всю…

— Слова?

— Ему всего лишь три года. Он пропел мелодию и любовь. И, Эссте, Мать Эссте, еще никто не пел мне любовь так! Без всяческого Самообладания, совершенно открыто, открывая всего себя… и я не смог сдержаться. Не смог, Эссте, а ведь до сих пор самообладание никогда не подводило меня.

Эссте выслушала песню Кулла, и было ясно, что учитель не лгал, чтобы защитить себя. Ребенок был уникален, в нем имелась сила. И тогда Эссте решила встретиться с ним.

После их встречи, коротенькой беседы за завтраком в Трапезной, она решила, что станет учить это дитя сама. Что же касается Кулла, последствия утраты им Самообладания были для него гораздо легче, чем для кого-либо другого; через несколько недель он вновь начал учить новеньких. Эссте же сама сообщала ему о каждом шаге по обучению Анссета. Именно она сказала слова, после которых никто уже не мог бы критиковать Кулла: «С таким ребенком любой учитель утратил бы собственное Самообладание».

Теперь в походке Эссте появилась танцевальная легкость, а в голосе теплота, и каждому учителю и мастеру, даже Песенному Мастеру в Высоком Зале стало ясно, что в Эссте возродилась прежняя надежда и, возможно, пусть даже она сама боялась верить в это, ее жизненная цель приблизилась к ней. «Что, Певчая Птица для Майкела?» — спросил у нее однажды другой Песенный Мастер, хотя из самой мелодии вопроса было ясно, что если ей не хочется, то можно и не отвечать.