— Ты ни в чем не виноват, Кулл. — В голосе Эссте звучала нежность, жалость и прощение. — Ты хороший учитель, поэтому мы и доверяем тебе новичков.

— Я знаю, ответил тот. — Но, Эссте…

— Ты плакал несколько минут. Несколько минут, пока вновь не обрел Самообладание. Может ты заболел?

— Нет, я здоров.

— Может ты несчастен?

— Все было хорошо, но только до того… до того. Мать Эссте, я плакал не от жалости. Я плакал от…

— Отчего же?

— От радости!

В гудении Эссте было непонимание и раздраженность.

— Ребенок, Эссте, всего лишь дитя.

— Анссет? Этот блондин, да?

— Да. Я спел ему доверие, и он тут же пропел его мне.

— Он всего лишь проявил способности, а ты утратил перед ним самообладание.

— Ты нетерпелива.

Эссте виновато склонила голову.

— Это так.

Вся ее поза говорила о том, что ей стыдно. Один лишь голос выдавал, что ей все так же не терпится, и вот откуда эта небольшая вина. Она не могла лгать учителю.

— Послушай меня, — настаивал Кулл.

— Я слушаю, умело скрывая вздох, — отвечала Эссте.

— Анссет пропел мне доверие, нотка за ноткой, без малейшей ошибки. Он пел почти минуту, а ведь это непросто. И он не пропел одну только мелодию. Он спел и гармонию, и нюансы. Он спел все те эмоции и чувства, которые вкладывал и я, если не считать того, что у него все это прозвучало гораздо сильнее. Это было так, как будто поешь в длинном зале, и отраженный звук возвращается к тебе громче, чем ты сам спел его.